Just me:::All characters are fictitious Конфликт нежности с буффонадой

И придут эти новые люди, что затмят нас. И придет время, покроет лица морщинками и повергнет все желания пить кофе по утрам и делать хоть что-то кроме созерцания. И мы с этим все покорно согласимся, зашторивая в полдень окно и стряхивая сухие крошки со стола. Вера не станет молчать. Она, как обычно, произнесет, кокетливо оглядывая себя в зеркале: " У меня в запасе лет 10, но я так бездарно трачу свое время". А потом откажется идти на свидание, а станет рисовать и искать адрес изостудии для взрослых. А я пойду вместо нее. Побегу по ступенькам, размахивая сумочкой и даже напевая песню космических пиратов. В метро, у входа в вагон меня оттолкнет мужчина в спортивном костюме, спеша занять сидячее место для инвалидов. Я же потупив глаза, решу изменить свой маршрут. Пойду к реке, окаймленной бетонными плитами. Найду там песчаное место и стану рисовать палкой луну и звезды, воображая, что это более верно, чем пить, щурясь, вино и растягивать прощание у парадного. Более правильная пища для воспоминаний.

В эту ночь, я, точнее, Вера, вернее, мы обе не сомкнули глаз. Та и другая, до утра промучились, хоть луна и не светила в окно. Вера без устали пила воду, я же то отворяла, то затворяла окно. И каждая молчала что-то про себя. Я молчала о том, как я из жалости, а может даже из покорности, терплю часто чьи-то руки или же губы. При встречах, из приличия, я позволяю себя лобызать. Разрешаю брать меня за руку на перекрестах, делая вид, что ничего не понимаю. «Не замечаю», как в очереди кто-то, как бы ненароком трогает меня за талию, но задерживается неприлично долго. Но на этот раз все случилось отвратительно. Мужчина, дружески любивший меня, позволил себе лишнего. Без устали целовал прямо до локтя, а потом взял палец в рот, жалостливо вопрошая глазами.
Положив для сладости сна карамельку за щеку, я с отвращением мысленно отряхивалась от происшедшего, чувствуя себя растерзанной, как тогда на школьном приеме у молодого хирурга, раздевшего нас, 4 девочек, до трусиков, якобы для необходимости просмотра.
Вера же каких-то пару часов назад, выпила в одиночестве бутылку коньяка, постоянно приговаривая, дыша на стекло сквозь оконную тюль: «Завтра мне будет стыдно перед душей за свое тело».
- Долгая история, так я называю свою жизнь, - улыбаясь сказал ей черноглазый мужчина в шляпе, - как скучно, что меня в нее забросили, - наигранно захохотал он, и опрокинул еще ликеру. – Мне все предсказуемо и не интересно, даже ты, Верочка – грустно заметил он.
Вера выдержала вечер до конца. Даже улыбнулась на прощанье, когда он провожал ее на такси. Сказала водителю, что любовь разбита и велела купить ей коньяку.

А дальше вы знаете. Всю ночь промучились обе. Зато придумали нанять себе женщину, что убирала бы у нас раз в неделю. Экономит время и стоит копейки.

Ваша Н.

Оказывается, у Веры когда-то был муж. Любил ее да приговаривал: "Когда я умру, ты обязательно выходи еще замуж. Я так хочу".
- Да кто же меня возьмет замуж в 80 лет? - хохотала Вера и добавляла - Тебе придется заработать миллионы за это время. Из-за денег может, кто и женится.
Она часто рассказывала эту историю, прежде чем уснуть, предварительно выпив не одну стопочку коньяка с мандаринами. Подлинность истории была не важна. И никто никогда не спрашивал где же муж или может Вере 80 лет уже. Все просто говорили "спокойной ночи", накрывались одеялом до самых ушей, закидывали друг на друга ноги, руки и головы.

Чайная ложка бьется в исступлении о фарфоровые стенки чашки. Очень приятный звук, ты ходишь по комнате из угла в угол, сопровождая удары своих туфель о пол этим неуместным дребезжанием. Мечешься, читаешь мои письма, шаришь под подушкой, открываешь коробки, находишь купюры, с опаской быстро кладешь одну себе в карман. Вздыхаешь, делаешь глоток, обжигаешь неба. Смотришь на мою фотографию в стеклянной рамке. Я на ней ухожу. На моей полке стоят только та фотография, где я ухожу. То ангелом с белыми крыльями по парку золотых осенних листьев, то девочкой в джинсах и рубашке по залитой солнцем улице, где дома всех цветов радуги, но ни одного человека нет и не будет в последующие несколько лет.

Мне уже надоело не шевелиться, дышать украдкой, бояться преломить дыхание, чтобы потом взорваться жадным и плотоядным вздохом. Ноги затекли, руки вспотели и лишь мягкий мех зимней шубы приятно щекочет шею. Опасаюсь случайных шорохов, сижу тихо уже час. А ты все не уходишь.
Садишься на пыльный ковер, ставишь чашку на пол и ухмыляешься чему-то своему. Я устала. Со скрипом отворяю дверь шкафа. Выхожу с улыбкой, ничего лучше этого выражения лица придумать не могу. Ты вскакиваешь, что-то кричишь, машешь руками, брызжешь слюной, обвиняешь меня в чем-то, разбиваешь вазу, хватаешь меня за кисти рук, сказав злым полушепотом: "Как можно так тихо прятаться?", убегаешь, громко хлопнув дверью.
Я брожу в рассеянности среди вороха моих перерытых вещей. Меня сейчас так мало.
За окном желтые листья окутывает сад, мне себя не хватает.

Вчера я давала случайное, хмельное интервью, в котором говорила: "Ну, я же звезда".
Ах, позор мне.

- Было бы прекрасно, если бы мы могли любить только того, кого хотим любить, а не того, кого получиться. Или того, кого и вовсе не хотим любить. – Так вот, я бы хотела любить тебя, - сказала как-то Вера, смущенно улыбаясь.

Спать не ложусь, пускаю мыльные пузыри. Накинув плащ, выхожу на улицу. Вера стоит под фонарем.
- Мы встретились не случайно, мы в баре выпили не случайно, мы не случайно вызвали такси, сели на задние сидения, приехали и заплатили деньги за комнату, - поясняю ей. - Так долго с ним ждали, чтобы остаться наедине. Пили мартини, Аль Пачино говорил, что лучшее ощущение в мире – между вторым и третьим бокалом мартини. Я прислушивалась к себе, в поисках самого лучшего. Шел дождь, дворники скользили по стеклу, и как насмешка над нашим долгожданным вечером на радио звучала песня Челентано:

( Read more... )

После того как дорогой ее сердцу мужчина, добивавшийся ее миллионы лет, оставил ей после ночи любви деньги на тумбочке, и после не напоминал о себе никогда, униженная, она решила, что любовь от мужчин будет брать деньгами.

Танго утомленного солнца усиливало пляски на стекле. От этой музыки хотелось влюблено танцевать. И покорно прощать. И забыть купюру на пыльной тумбочке.

Она думала о несбывшемся счастье, покачивая бедрами в такт музыке из стороны в сторону. Пила кефир из пивного бокала и курила в слишком освещенном для танцев зале.

В это время Коля мыл влажной тряпкой, загаженный птицами подоконник. Вспоминал как Вера в белой юбке, споткнувшись, эквилибрировала на асфальте, пытаясь устоять.
"Молчите и пишите", - нахамила ей позже загорелая на солнце женщина-сноб, время от времени живущая во Франции. Коля все слышал, и проникся ее обидой настолько сочувственно, что невольно ощутил катарсис. В тот вечер он оставил ей деньги, чтобы она расплатилась по счетам.

"Расстаемся, я не стану злиться.
Виноваты в этом ты и я", - доносилось из глубины комнаты. Дрожащей рукой он собрал осколки разбитого на подоконнике стекла.

В очередной раз Вера ехала в том самом вагоне, что и каждый день, мимо реки. Весна еще не началась, но ей уже пахло, и маленькие букашки намекали на это своими полетами мимо запыленного окна, и какая-то счастливая, влюбленная птица загадила окно ей в спальне. Река сверкала, отражая в себе солнце и редких чаек, качающихся на волнах. Совсем, как и я, Вера всегда отвечала на смс, но предпочитала не снимать трубку телефона. С две недели назад, родственники озаботились состоянием Веры, наперебой звонили, ласково так разговаривали, как с больной, спрашивали: "А мама твоя дома? А не спит? Мне нужно обсудить с ней одно важное дело...". Хотя по тону было понятно, что обсуждать будут снова ее, обязательно поговорят насчет того, почему она не замужем, как ей помочь, потом в гости позовут.

По той причине, что Вера редко кому звонила, ей постепенно тоже перестали звонить, чтобы поинтересоваться, как живет она, чем живет, и что ела на завтрак. Она и привыкла, испытывала только легкое неудобство, даже стыд, когда вот кому-то постоянно названивали, а ей нет. Казалось, что спутник ее по этой причине испытывает к ней жалость. Прошло две недели. Ее разыскивали, слали письма, а она, наобещав веселых выходных, тихо сидела дома и украдкой рассматривала фотографию ушастой собаки. Записала на автоответчик слова: "У меня нет настроения идти сегодня на работу. Я буду валяться дома и бить баклуши". Словосочетание "бить баклуши", грело ей душу более чем все другие слова, она улыбалась, чесала за ухом кота, красила ногти на ногах, смотрела на асфальт распустив волосы и свесив голову вниз, вдыхала прохладный воздух, пила кофе со сливками и корицей, заставляла себя читать книги, поливала мягкой золотистой струйкой меда свои ладони.
( Read more... )