Just me:::All characters are fictitious Конфликт нежности с буффонадой

Сидели с Андреемвладимирычем за стаканами вечером, беседа наша текла увлекательно, затекая и вытекая из разных закоулков, местами смешно, местами познавательно.
- А в пятницу я общалась с одним человеком, сотрудник подружки. Вся измоталась, за неделю просто выговорилась, я его и так и сяк, и шучу, и истории рассказываю, и небывальщины. Он мне слова не сказал! Я уже спрашивала о том, что он самое гадкое за последнее время делал.
- О!
- Ответил: не помыл посуду! Я ему примеры из жизни привожу, как В. спьяну помочился под дверь спальни своей сестры, а он "не помыл посуду". И ладно бы молчалив, так даже в глазах ничего нет, улыбку еле-еле выдавил из себя. Мне кажется, очень несчастный человек.
- Усы хоть есть?
- Усов даже нет!
Так и записали: такой был никчемный человек, даже усов у него не было :)

Вчера негласно я снималась в клипе про одноглазых людей. Все началось банально и просто: зазвучала музыка во сне, очень редкая песня. Потом она зазвучала в жизни, ворвавшись в радийные просторы. А я переступила порог. Все эти барабаны и гитары, и такое начало: я иду, шагаю, переставляю ноги по клеточкам, на щели не ступаю, мало ли. Смотрю по привычке в зеркальную витрину, и тут такой порыв ветра, и волосы мои вверх. Дальше я корчусь в жеманных плясках лица и слов своих, стараясь запомнить редкие для ушей фразы, чтобы вписать их в историю. Устаю от самой себя. И вижу двоих одноглазых людей.

Эта девушка, героиня, или просто персонаж, в смысле я - тихое привидение, что есть себе и есть, его не замечают, к нему привыкли как горожане к газовому облаку. Оно гримасничает, видит себя в окнах, жует фруктовую жвачку, а в сумочке две шоколадных конфеты. Это приведение, то есть я, смотрит по сторонам, ищет что-то в лицах, запоминает выражения. Ездит по эскалатору, и видит женщину с одним глазом, похожую на колдунью, второе веко обросло всю глазную впадину. Она этим своим глазом, как кошка, пустила луч, и тогда все встречные люди, вдруг оказались целым парадом из цирка Шапито. В финале, проносясь по улице, без дождя еще, но с зонтом, в новых музыкальных визжаниях и порывах, на тротуаре стоит мужчина с бородой, и с белым прямоугольным пластырем на одном глазу. Двумя пальцами он приклеивает еще одну полоску, и на глазу получается крест. Вот такой конец.

- Как тебе?
- Очень мне!

Вчера вдруг стало очень хорошо. Мы по-прежнему из тех людей, которые вечно могут сидеть за столиком, курить, смотреть на снег сквозь огромные окна, потому и напиваемся в итоге, ведь как максимум – мы будем весь вечер переходить из одного места в другое, минимум – поднимем свои прекрасные задницы и заставим себя уйти. Но мы не уходим, и когда все темы иссякают, говорим, о том, что грустно, позволяя слабости ухватить нас за голени, и больше курим, и больше пьем, чтобы занять свои руки, свои уши и свои мозги.

( Read more... )

Вчера я сперла портрет Джузеппе Верди. Он жил в одном подъезде, уже несколько лет, я наблюдала его стоящим на почтовом ящике. А вчера я взяла его с собой, к тому же, в сотый раз, проходя мимо, спросила: «Я бы взяла Верди себе?». «Конечно, бери», - ответили мне, ну, я и взяла. Портрет такой, каких много было в классах литературы или физики, там лицо такое серое на белом фоне и даты рождения, смерти. Я очень рада была ехать с Верди в такси, так любовно смотрела на его голову, лежащую на моих коленях, а он с такой легкостью в глазах улыбался и смотрел в сторону. Таксист молчал, хотя, у таксистов в судьбе записано, надоедать своей болтовней. А он молчал. И Верди молчал. И я молчал.
В комнате Верди, конечно же, нашлось место на тумбочке за радиоприемником. Я очень гордилась этим потрепанным, и повидавшим многое, изображением. Теперь же я удручена и полагаю, что Верди нужно вернуть на место, потому что у меня ему плохо, и мне с ним плохо, прямо, камнем на сердце моей комнаты он стал. Сегодняшний вечер я планирую посвятить этой акции возвращения. Это почти так же приятно, как провожать поезда. Такая радостная грусть. И такой вот проступок. Такое сожаление.

Позволяя жизни, в виде плохих привычек насиловать себя самыми разными способами, хозяйка двух кошек, подумала, как хорошо быть мной. Она не хотела быть новой визитной карточкой надувного мальчика для интимных развлечений, такой похожей на него.
Изогнутые ногти, верный признак генетической склонности к алкоголизму, черные ресницы с рыжими пушистыми кончиками и уши с родинкой на левом, все, что было необходимо. Также периодические фрустрации, диагноз «мечтатель», интимофобия, впадание в эйфорию, вредные привычки. Свита маньяков, нелепо зовущих замуж, с 10 человек мужчин, признававшихся в какой-то любви спустя несколько лет, парочка тех, что появляется периодически каждые пол года ровно на три скучных свидания и исчезающих до следующего раза, и друзья некогда влюбленных мальчиков, которые то ли выиграли меня в карты, то ли я передана им в наследство сразу после мучительной смерти некоего подобия любви. Всем отказано. Потом фатализм, всем шампанского, игры в черно-белое, вынужденная жестокость, как способ защиты, а не нападения, скука от процесса, но радость от созерцания.
Будь она мной, я бы ее полюбила, но из-за этих пустых попыток я нахожу ее омерзительной.

На ужин мы ели уху из форели. И булку с травами и печеным чесноком. Чтобы купить булку, я затушила сигару в пепельнице и быстро допила апельсиновый пунш, вышла на улицу, в падающий снег, напоминающая Крошку Долли, в тонком пальтишке… Сигара отдавала привкусом картофельных дранников, кстати.
Это была правда.
Дома…
Ближе к дому, я подошла ближе к дому. Маленькое окно с крестообразной рамой.
- Хочу с тобой, хочу с тобой, хочу с тобой, - дышала я паром на стекло, глядя, как ты спокойно сидишь на стуле за столом и больше ничего не делаешь. Сидишь прямо и смотришь перед собой. Потом ты заметил меня, подошел близко к окну, загородил ладонями мне глаза и улыбнулся зло так, я знаю. Потом убрал руки. Возвратился в комнату, взял куклу, обозначающую меня, и бросил о стену.
Так мы и жили в разных комнатах до конца твоих дней.
Это была неправда.

В пятничную полночь я решила вернуться на автобусе. В маленьком желтом маршрутном автобусе ехала не только я, нас было много. Но самым большим был дяденька с огромной сумкой. Мы с ним столкнулись словами, а потом я улыбнулась. А он сказал, что вернулся с гастролей из США. Я предположила вслух, что он джазмен (он и вправду был похож на белокожего негра, такое мясистое лицо и широкий нос). Он расхохотался, спросил, откуда я знаю о джазе, приплел Новый Орлеан, сообщил по секрету, что он еврей, а после стал напевать для меня джазовый мотивчик: типтаду дадада дитутуту рарар тцццц... Как-то так. Я удивительным образом поехала ночью в автобусе, а у него сломался автомобиль. Мы смеялись. Когда я выходила, он крикнул мне вслед: И пусть джаз будет в ваших глазах!

Зимнее море сине-голубое, холодное, но живое. Оно смешивало свои брызги с воздухом и посылало воздушные поцелуи в тот час, когда я стояла у белоснежных колон, наполняя мои легкие соленой теплой грустью. Я трогала его, а оно трогало меня. Ветер, галька, семь звезд, что не мало, пустынные набережные и заброшенные до лета кафе. Праздничная ночь на берегу, шампанское из горлышка и фейерверки на фоне гор.
За эти четыре дня я прожила маленькую жизнь от начала и до конца. Чужие глаза невероятно близко яркими слайдовыми вспышками засели в моем сне, где я иду по прямой пошатываясь. А зимнее море - это море через запотевшее стекло, через пыльное стекло, желающее догнать и ухватить за пятку. Маленькая сбывшаяся мечта, превращающаяся ночью в широкую темную полосу на горизонте.
А теперь еще 6 дней каникул, настоящих, зимних. С дневным шампанским, как сегодня, с массой всевозможных кинолент с хорошим концом, походов на сказки, на катки и с непременными визитами в гости. И с желанием ответить на все поздравления: "А так бывает?". Я в блаженстве и безмятежности, жду сюрпризов.

В ту пору, когда воздушные шарики перекатывались по мокрым тротуарам, я думала только о том, чтобы прошло это давящее ощущение. Я писала на аккуратных листиках в клеточку им послания и выбрасывала в окна желтых автобусов. Прошло три дня, или пять дней и дышать стало легче.

В ту пору, когда мне было 16 лет, я была влюблена в одного мальчика. Каждый день мы виделись, и каждый день я была в него влюблена. Обычно случается через день, а то и реже. А тогда, ну просто каждый день. Мне нравилось в нем: руки, спина, ноги, волосы, голос, пальчики, профиль, глаза...  И то как он стоит рядом, и то, как он сидит далеко. И я смотрела на него как истинная дочь человеческая, краем глаза. Мы никогда не разговаривали. Я стеснялась. И однажды в наше помещение залетела бабочка Павлиний глаз, она билась о стекло, пытаясь улететь к солнцу. А мальчик стоял у отворенного окна в обществе трех девиц. А я думала, что он особенный. А он стоял в обществе трех таких себе девиц. А я сложила обе руки и поймала "павлиний глаз". Подошла к отворенному окну, где они стояли, распахнула ладони и бабочка, выпорхнув оттуда, быстро маша крыльями, улетела к небу. Девицы сказали: "Ты фея". А мальчик промолчал.
А я улыбнулась. Это ведь для него все сделала, не для бабочки, и не для неба. Он, не понял, конечно, а я по другому не умела. Я помню до сих пор этот спектакль с бабочкой, а мальчик, наверняка, не помнит.

Она жила где-то на Юге Франции, пила вино вечерами красное с тлеющей сигаретой в одной руке, принимала звонки телефонные, уныло угукая в ответ. Длинные волосы, маленькая грудь, легкие платья, ярко очерченные глаза, вечная женщина-подросток из таких любимых романов Француазы Саган. С наивностью и трусливой жеманностью, с хождением по острому краю, играя в опасные игры, но, никогда не переступая черту, очерченную ею. Постоянно и всерьез влюбляясь в своих героев, по законам жанра, остается одна. «Ты преподносишь себя как величайший подарок. Не все хотят таких жертв», говорила ей Хелен.

Купила одно платье специально для тебя, но такое невезучее платье, всякий раз, когда у нас должно быть свидание я надеваю это платье, и потом она тебя не отпускает ко мне, или Жан меня не отпускает к тебе. Все говорят: "Какое красивое платье, расцветки Kenzo!"
Я говорю: "Да, красивое". А сама уже не верю в его красоту. Лишь лежу прямо в нем на диване, свесив руку вниз как дохлая, грущу под эти "фафафа".
Каждый раз, каждый раз все хочу сжечь твои письма, раз так все выходит. Чтобы быстрее забыть, у меня привычка такая, как только меня кто-то отпускает, мне хочется уничтожить все, что с ним связано. Вот-вот уже жгу, и на тарелке они, и спичка поднесена, а не могу. Удерживает пока что ниточка.
По вечерам в нашем городе фейерверки. Жан подолгу задерживается в конторе, но приходит как раз в тот момент, когда я надеваю это платье, как чувствует, приходит, и тогда я говорю, что платье надела для него. Он недоверчиво улыбается. А я снова раздеваюсь, все начинается сначала. Сны не снятся, а ты становишься той легкой тенью, что летает где-то по своим делам, разбивается на части при дневном свете и собирается по кусочкам к вечеру вновь. А я упорно надеваю это платье. Хожу в нем из стороны в сторону, так что у всех кружится голова. И я знаю, как она тебя не пускает, держит за руку, лепечет-лепечет, как они это умеют, смотрит так нежно и говорит: "Не уходи!".
А я пишу тебе в каждом письме: "Не отпускай меня…"
Дискомфорт в районе лопаток, в шутку думаю, что это крылья растут. Всерьез думаю, как же это должно быть неудобно с крыльями, отведут же точно в институт на исследования.
Отвечаю всем бодрым голосом, чтоб не заподозрили: "Привет!". Надеваю платье.

Промокшие под дождем мы едем в чужом автомобиле, с толстыми стеклами и расшатанными дверцами. Я сняла с себя куртку и босоножки, и сижу с ногами на заднем сидении, а ты рядом. И ты не нравишься мне совсем, какой-то невероятно узкий затылок, ветхие ткани одежд и скука движений. Обреченность во всем, ну, в общем, все как обычно. Только на этот раз ты говоришь: «я так обижался на тебя, потому что ты ночуешь по чужим квартирам». А мне захотелось ударить тебя по щеке, ведь каждая буква в этих словах – полнейшая чушь. Но я вдруг ощутила себя дубовой бочкой, которую наполняют хмельным и горящим ромом, смешанным с чувством любви и сказала: «Ну, почему же ты не сказал этого раньше, милый?»
А потом эта вспышка неожиданная и теперь в моей коробочке с лепестками роз лежит одна такая странная фотография.

Она рыжая и с веснушками. Высокая, крепкая, с большой грудью и тяжелым задом, она бы остановила слона на ходу или родила бы тройню. Ее сарафан в горошек навевал мысли о 50-х, моих белых рубахах и непослушных волосах. В этот вечер я попросил заплести ее две косы, а утром проводил до метро, отпустив с полуулыбкой в открытые двери электропоезда.
*
Я смотрела на выводок маленьких мальчиков-футболистов, что сошли в Гидропарке. Я видела их красивые глазки и волосы, гордые подбородки, точно зная, какими они будут через пять лет.
*
Судьба во главе со стайками небесных ангелов дает шансы всем прохожим последним, случайным, оставившим следы, после года, после двух или после пяти. Я не способна на вечность, потому шансы оканчиваются пустотой. Готова делать ставки, на то, кому шанс не будет дан в принципе.
*
Когда мы сидели на той крыше, я совсем не думал о ней и смотрел в сторону. А она смотрела на меня. Я чувствовал этот испытывающий взгляд на щеке, от этого у меня щекотало в нос и хотелось плакать. Я не мог умолять ее ни о чем, но я хотел, черт побери, чтобы она умоляла меня взять все слова обратно.

Вздох-взхдох-вздох-вздох

Что может быть лучше, чем среди ночи с мурашками от легкой летней прохлады на спине, танцевать под besame mucho. Это может быть прощание. При задутых свечах, пряча слезы в темноте, что стекают тихонько по щекам, катятся по шее, и звучно падают на плечи. Украдкой прижимаясь к плечу в ворсистом пиджаке, шепчешь: все хорошо, все хорошо. Тихо-тихо, молчи, не говори ничего. Или говори…
И шепот, какие-то извинения, заверения сливаются с шумом волн и тонут в складках легкого летнего платья.

Игла плавно скользит по глянцевой поверхности черного круга, идеально вырисовывая пируэты в отражении музыки. Звезды гаснут одна за другой в финальном рассвете. И в этот вечер хочется немного жестокости к окружающему, может быть пощечина, а не эти взрывы хриплых рыданий, хаотично припрятанные за вскриками страсти. Потому всего лишь крушишь волосы на голове, кожу на теле, лепестки роз падают на глаза, а ты все подбрасываешь и подбрасываешь их. И кружишься-кружишься в медленном последнем танце, разрывающие сердце своей прощальностью.

И бессмысленно завершать историю словами happy end, ведь конец не может быть счастливым, хотя бы, потому что это конец, а значит, что-то закончилось,  закончилось счастье. Счастливой может быть только бесконечность, но ее не бывает, есть только знак бесконечности, да и то в математике.

Конец чаще таков: кто-то ждал, чтобы его позвали. А кто-то надеялся на неожиданный сюрприз в виде другого. В этом бесконечность, и еще в музыке, в трех стопках текилы, и в сигарете после того, как почистил зубы. Потому что три огонька наискосок в углу экрана дали понять, что день прошел не зря.

Они начались ветром как будто с моря и мелкими, очень редкими каплями дождя. Я, как после бурного дневного сношения, иначе не назовешь, раздумывала над различными вариантами. Вариантов всегда полно, в любой ситуации, в любом настроении и при любой погоде. Я купила один билет в кино и ужин в фаст-фуде. Был фильм, где качаются качели, поднимаются юбки, убегают-догоняют, в общем, они делают все, что я так люблю.

После сеанса этого капли дождя и ветер, стали ощущаться по-другому, с трепетностью. Я покупаю рисовую вермишель Фунчеза в салате, леденцы и решаю идти по городу, не заходя под землю. Развиваются волосы, я встречаю то одного знакомого, то другого, полы плаща периодически взлетают вверх. Люди пропитаны ароматами, ожиданиями, липкими пощипываниями друг друга за попы, прокуренными языками и аэрозолями для свежести воздуха. Я вспоминаю вечер, когда мне казалось, что ездит за мной зеленый автомобиль. Я смотрю на витрину и вижу, что манекен одет так, как обычно одевается мой хороший приятель.

Я вспоминаю вчера: счастье взамен на деньги, драм-н-бас в чужом автомобиле, так что мысли визуализируются и я вижу, как они извиваются разноцветными спиралями в округлой части моего черепа. Невероятно высокий мальчик с модельных фотосессий готовит мне Греческий салат у себя на кухне, чтобы спустя час стать очередной жертвой моих пагубных влияний. Я смотрю на него и понимаю, что он инопланетянин, своим ростом под 2 метра, худобой, раскосыми глазами и пухлыми губками. Мне кажется, что это человек будущего, идеальное создание для космических полетов, и я со своей стандартностью кажусь себе ущербной. Но меня совсем не тянет к нему, потому я смотрю фильм "Гордость и предубеждение".

Потом поднимаюсь по лестнице, заплетаю волосы в косы, снимаю браслет, читаю стишки перед сном и боготворю все зелья и кино мира.

Хочется чиркнуть зажигалкой и поджечь себе сердце, до уровня любви.
Чтобы потом не до утра, а хотя бы до полудня.
Все апрели из года в год - одинаковы по ощущениям. Вдруг стало снова интересным сидеть в кедах на ступеньках и жмурясь от солнца, курить.
А меж тем, вчера вечером, когда уже темнело и день, проведенный в кровати, шел к концу, вдруг отключили электричество. И мы все с фонариками и свечами отворили входные двери. Улыбались.
Потом звонили в службы, жгли ароматные палочки, целовали стены во тьме, держались за чьи-то иллюзорные руки, дрожали от неизвестности и любовались луной, в резко освободившемся от штор окне.

Я, видимо, такой тип личности, что просто пышит цинизмом в определенные этапы жизни. Ну, так право проще и веселее. Ранимые крайности моей личности.  Немножко зло. Ну а что делать, если теперь два бокала шампанского валят меня с ног, а пол бутылки вина забрасывает в постель с размаху. Потом мне кажется, что весь алкоголь отравлен, и на ужин я покупаю себе пакет сока. Сигарета утром вызывает легкое пошатывание, а буквы не желают отображать мои мысли. Потом я иду и понимаю, что набо бы себя радовать как-то. И если всю нужную косметику я уже купила себе растерянно по вечерам, то думается что радостной могла бы быть вкусная еда. Но я иду и просто ничего не хочу. Желания напрочь покинули меня.
Я провожу дни во флигеле особняка Беляшевских, 19 века.
И лишь совсем молоденький юноша трех лет, вызывает во мне улыбку. Потому что он доганяет меня и шагает рядом в ногу. И говорит: А ты кто? А ты кто? А ты кто?
А я не понимаю его языка детского. Воспринимаю за музыку, как птичье пение. А бабушка его говорит: Ну, кто так знакомится с девушками?
И тогда мальчик спрашивает: Как тебя зовут?
- Ира. А тебя?
- Нестор.
- Нестик, - говорит его бабушка.
- Прямо, как какао, - отвечаю я. А бабушка смеется.
Потом я понимаю, что дальше так с ними идти не могу, вернее, могу конечно, но я не знаю что делать. И тогда я ускоряю шаг, потом вспоминю будто что-то, возращаюсь, говорю Нестору с улыбкой: Приятно было познакомиться. Пока, - и машу ладонью.
Ухожу вперед.
Бабушка спрашивает: Понравилась тебе девушка?
- Очень, - отвечает Нестик.

Ну вот. Значит небо темно-синее. Значит, я люблю стиль Лолиты. Гольфики, юбочка. Я в лучшем его проявлении. Плащик и ногти коротко, и ярко алые. Я иду в этом стиле по улице, а там площадь перед театром Оперы и Балета - замечательна, она из моих снов. Я как бы живу в одном из этих домов во сне. И еще кое-что происходит там, но это неважно.

Я иду по улице под темно-синем небом оттенка «электрик» совсем к другому театру, где десятки людей, и где у меня спрашивают лишний билетик. Пока я иду, я вижу кафе со стеклянными витринами, где иногда берут интервью у кого-то под светом камер. Я подхожу, и прилипаю лицом к витрине, глазами почти касаюсь этого стекла, губами создаю запотевшие серые пятна на нем, с любовью. Я гляжу в это стекло и вижу себя. Себя, отдавшую руку кому-то. Такую себя дурацкую. Ну и выражение лица! Тьфу!

Потом. Потом вы будете смеяться.
В общем, я еду в гости к … даже не знаю. Ну, пусть к приятелю. И мы пьем аргентинское вино, и курим сигареты. Боже, надо было их забрать. Мы курим эти сигареты и слушаем классическую музыку, что-то из Дебюсси, Чайковского, Баха и т.д. Танцуем вальс. А потом я хочу рок-н-ролл. И мы танцуем этот танец. Смешно очень, и я бездыханная валюсь на темно-синие подушки, ветер шевелит шторы, на лавочке за окном, пытается кто-то подкурить сигарету.
А мне признаются в любви. Какие-то дикие признания, вызывающие во мне неверие и равнодушие.
После остался новенький штопор, очень мне необходимый, ириски Меллер и новая жвачка от Орбит - Ваниль.

По лестницам ходит запах поп-корна, а воздух притворяется туманом.
Эта широкое пальто на спине перед глазами пахнет как-то знакомо. Нас шатает, меня и эту спину коричневую, я наклоняюсь ближе и дышу.
Вспоминается что-то, может тот восемнадцатилетний мальчик на заднем сиденье автомобиля, что грел мои озябшие пальцы в ладонях. Быть может, тот мальчик, с которым мы танцевали безостановочно в круглосуточном кафе под музыку 80-х годов из музыкального автомата. Может тот молодой мужчина, который пришел высокий и неожиданный, и целовал мне руку, и угощал на завтрак бокалом белого. Может так пахнет новый мир?

Влажные подушки, розовые ушки, небо на ладони у меня. Звезды в мочках уха, а на обед уха из семги и коктейль из света фонаря.

Я перестала ходить в магазины целенаправленно, я хожу в них заодно.
Заодно я читаю книгу на ходу. Заодно путаюсь в запахах. Заодно бьюсь головой о дверной косяк в темном подъезде.

Вот утром был слесарь. На кисти цифры у него. Татуировка.
Такой он какой-то испуганный.
Боже, что я пишу.
В общем, был слесарь испуганный, а я вызвала его и спать. И потом открываю, вся такая, мечта мужчины. В пижаме и сонная. Не ждала почему-то его.
Но не в этом дело.
Дело в том, что я шла в магазин. А весна стала уже оголяться, снимая растаявший снег, и даже взмокла.
О...
И я вижу, стройка высотных домов преградила мне путь. И я юркнула в дырку забора. Чтобы покороче. А там тропинка, тоже вся взмокшая и оголенная, такая витиеватая тропинка. И невероятно пахнет бомжами, хотя не одной особи я не увидела. Там рядом дом жилой, и окна выходят на этот газон, по которому я. И столько там пустых бутылок, еда какая-то подвешена в пакетах на ветках деревьев, тыквы недоеденные, мусор. кирпичи, лохмотья на деревьях, засохшие цветы, и три мертвых голубя, и рядом такая белая окровавленная ткань.
Вот я как в фильме "Ведьма из Блер" была или еще хуже. И что самое жуткое, я пришла в тупик. Были там строители, но я как-то постеснялась у них спросить. Я же на стройплощадке. И я пошла по этой ужасно тропинке обратно.

А потом встретила Диму, какой похож на Ганнибала Лектора в юности. И вправду похож. Он сказал, что ему теперь все это говорят.
Это единственный мальчик, что случайно встречается на улицах. Потому что я плотно засела в его памяти.