Just me:::All characters are fictitious Конфликт нежности с буффонадой

Уже под утро голову посетила навязчивая мысль, про женщину, продающую старьевщику свои старые дорогие вещи, а потом самой же и покупающую их, когда те возвращаются в моду. Вечная женщина какая-то! Хотела мне приснится. Я думаю, она вполне бы могла сказать: "Не все могут быть умными, но кто-то же должен быть добрым"... :)

Хочу лежать на мягкой высокой траве и жмуриться от солнца, и чтобы тепло, а трава прохладная такая, и колокольный звон, и травинки щекочут мне щеки.

Или хочу сидеть в шезлонге и курить косячок, умиротворенно глядя на прохладное еще весеннее море. И чтобы чайки кричали, а кто-то уговаривал меня выпить кофе, а я категорически противилась бы.

Или в ясный день, ближе к 16:00 я бы хотела, ехать за городом, а солнце бы оранжевым диском путалось в зеленых ветвях, и музыка Radiohead, а я, высунувшись в люк, слегка пьяная раскинула бы руки, счастливо завопив: «ааа-ааа-ааа-а-а-а…»

( еще хочу )

Деревьев цвет облетает уже. Под абрикосом десять минут голова моя гудела, нервы не понимали красоты неба, тонких нитей солнца, свободы от любви, смешавшихся с сухой землей ароматов цветов… Разогретый природным алкоголем воздух сводил с ума, чтобы, рождая эти строки снова и снова проваливаться в дежавю. Не знаю с чем связано, но какое-то время убиваю себя. Сплю критично мало, днем схожу с ума от напряжения, нервы и мысли бьются в истерике. Злюсь на себя в полдень, когда стою в пробках, напрягаю молчание до предела, прячу глаза под стеклами, истекаю цинизмом и романтическим надрывом, чтобы ночью в те три короткие часы не видеть снов, разрешая себе лишь мутное море вперемешку с короткими образами будущих своих вечеров. Истинно принимая, что если хотеть – то сбудется, отказываюсь от шампанского и понимаю, что если чего-то не происходит - значит не хочу на самом деле. Чтобы не было больно, вязко, смертельно, затхло, тяжело, спорно, скучно - все это убьет меня. Отпуская себя в вольный полет, кладу в маленькую красную сумочку свободу, оставляя ее незакртыой. В этой свободе я лечу в авто на встречу южному солнцу, стою под ветрами обнимая, если язык не шевелится – молча улыбаюсь, смотрю на море, укутавшись в плед, незаметно дышу воздухом шеи, в конце концов, схожу с ума настолько, чтобы позволить себе подолгу спать и не касаться ничего земного никогда.

До сих пор не умею делать бумажные кораблики и кататься на велосипеде. Сколько лет утеряно, сколько хороших рук учили меня тому и другому. Делаю теперь их вместо того, чтобы много курить в ожидании бокала. Получилась уже лодка, просила встречных помогать в этом нелегком деле: и мальчика с пирсингом, и девочку с охрипшим голосом, и лысого дяденьку в плаще, и бородатого утонченного седовласого мужчину. Никто не помнил из них. Когда я не пытаюсь сделать бумажный парусник, хожу в чужих мужских пижамных штанах ночью к озеру пить горячий чай с такой же развеселой компанией. Бабушка меня поит коньяком, когда я гощу у нее, возвращаясь, домой, с радостью надеваю кеды, Arctic Monkeys поют мне в уши, весна-весна, заставляет бежать по асфальту, размахивая бутылкой. Я оглядываю по сторонам, страшась папарацци и не заметив зловещих теней в свете фонаря, кружусь, раскинув руки. По сути, мало что изменилось, я встретила девочку 12 лет в такой же юбке как у меня, по прежнему веселюсь ритмам и пузырькам, мою талию так же легко полностью обхватить красивыми длинными пальцами и папа купит мне Инфинити!

И как хорошо, что Вера появилась в моей жизни, та Вера, что не скрывает от меня ничего. Она так похожа на меня, но она лучше и добрее. Она не такая гордая, но и не такая чесная. А я выросшая в тепличных условиях столицы, как лишенная наследства аристократка, уже не страшусь своих голых стен, намереваясь обклеить их маленькими и разными по форме зеркальцами от дорогих закончившихся пудр. Скрипичное соло срывается на драм-н-басс, и в таком ритме я точно улечу, осталось связаться с какими-то длинными пальчиками, ходить, не разжимая рук до вечера, сидеть не отпуская, делать бумажные корабли. Ну, ладно, я признаюсь себе в этом, да, я признаюсь себе в этом. Ну, вот, я призналась себе в этом. Поживу немного с этим.

Мы сидим на белых узких подоконниках, за растворенным окном Париж. В комнату вместе с воздухом влетает весна и недосумерки, поют птицы и летают так высоко. Машут черными крыльями на фоне голубого неба и парижских крыш. Со мной двое черно-белых мальчиков, таких по-французски худых с тонкими чертами лица. Один, свесив ногу, сидит на подоконнике. У него черные волосы, он смотрит на меня. Я лежу на пестром диване, так, полусидя лежу. В ногах у меня другой мальчик - с русыми волосами и светло-зелеными глазами. Как-то немного похоже на фильм Бертолуччи... Закинув ногу на спинку дивана, думаю, что раньше я курила Gitanes и хотела на Кубу, теперь я курю Kent и мечтаю о Париже. Спустя минуты, в этой комнате с живым серым природным светом, в красоте весенних сумерек и тягучего запаха распускающихся листьев, я понимаю, что любви нет. Логическая цепочка, вытраивается четкими фактами. Начинаю рыдать от этого понимания. Говорю мальчику с темными волосами: "любовь - она, если на двоих только, тогда это любовь. Если в одну сторону, то это страсть, влюбленность, одержимость, нежность, все, что угодно, но не любовь. И еще любовь - она навсегда. А если не бывает навсегда, то значит и нет любви! И как знать, может и на двоих ее на самом деле тоже не бывает, только один всегда любит, а второй нет!?"
Брюнет так спокойно смотрит прямо мне в глаза, как будто это всем давно известно, а я рыдаю, как же неистово я рыдаю, сотрясая воздух Парижа, отвлекая обитателей соседних квартир с огромными окнами от их милых и уютных домашних дел, разрывая на осколки сумеречный свет.

Мне мама говорит, что кошки ложатся на больные места. Вот я и сплю с кошкой на голове, она обхватывает мой затылок лапами, так и проходит ночь, где я пытаюсь спать в урчащем ночном кошко-колпаке. Во всем этом есть безграничная весенняя драма.

Это случилось так. Звучала музыка, та самая, как будто быстро несешься под голубым небом, нет, как будто быстро летишь на самолете низко над морем, яркие солнечные лучи отражаются в ряби морской воды…

Или на яхте с мощным мотором. Ветер бьет в лицо, врываясь в ноздри, перекрывая кислород, быстрая-быстрая скорость, световые часы проносятся мимо ушей, пряди выбившихся из под резинки волос больно хлещут по щекам, а в кустах, так привычно и вместе с тем желанно, неимоверно эфемерно и ожидаемо путается, поблескивая и ослепляя оранжевый шар солнца… Кусты? Нет, никаких кустов. Солнце просто жарит слева, в круглое окно иллюминатора, делая горячим лицо. Это так томно, закрываешь глаза, сосед слева болтает все, шелестит газетой, предлагает тебя подвезти. Открываешь глаза… Иллюминатор?

Нет. Звучала музыка, та самая, что проноситься над сотнями человеческих голов в темноте, мигающий свет преломляет движения. Абсолютное счастье. Жарко. Снимаю жакет. Кто-то открыл газировку. Пена льется на меня. Хорошо. Синий цвет. Дым…

Я смотрела в окно, через морозные узоры, но звучала музыка, та самая, и кто-то, чье лицо я не разглядела, взял меня за руку, он был слева, и мы быстро-быстро, как самолет над морем, как яхта по волнам, мимо солнца в иллюминаторе, как звук, полетели освещаемые золотом, под самым синим небом, головами вперед. Шли секунды. Здесь мысль обрывается.

Утром я как обычно пыталась разговаривать с незнакомыми людьми. В поисках настоящего друга, я с глазами чебурашки затеваю немыслимые разговоры, возмущенные и участливые, с односложными словами и эмоциональными возгласами, в точности как старушка в фиолетовой паутине косынки, что сидит с утра и до вечера на стеклянной скамейке остановки. Полупустые маршрутки проносились мимо, совсем не реагируя на мою вопрошающую протянутую руку, в то время как я ужасающе опаздывала. День бархатный, теплый, ласкающий с килограммом яблок, что я от жадности пораспихивала в разные отделы своей сумочки. И парень с псом, что два раза просил подарить ему улыбку. И я, спеша по крутым асфальтированным холмам древних двориков, измучено, и сквозь очки, напрягая скулы до боли, улыбалась, потому что я не могла промолчать или сказать нет. Улыбалась, улыбалась,... а так не хотелось.
- Он бежит за вами потому то у вас походка как у мамы. Я имею в виду, так же стучит каблуками. Пожалуйста, подарите мне улыбку еще раз!

Казалось, что это мама рыжего Боксера расхаживает на каблуках, а совсем не какая-то человеческая мама.


Помню, я пришла похудевшая, такая гордая своими костяшками в гости разок. Печальная, пыталась улыбаться, смотреть кино, шутить, ужинать, курить сигару. Не знаю, к чему вспомнила. А теперь, а теперь я не хочу больше, как тогда думать. Думать, что нужно менять партнера, как только поугаснет старсть, первый, второй, третий, чтобы не скучно и не долго.

Я мечтаю состариться с одним человеком. Чтобы сидеть однажды друг у друга на больничной койке, смотреть на такие ужасные, похожие на слоновую кожу наши лица. Пытаться сделать вид, что я помню его молодым, хотя я даже глядя на старые фотографии, не могу поверить, что мы когда-нибудь были такими, с горящими глазами и гладкими лицами. Держаться за руки, умирать от усталости, улыбаться. И я бы залилась слезами. Старческими слезами, совсем не такими, как в детстве или зрелости, совсем глухими, и более спокойными, чем отчаянными.
Я так часто думаю о старости, я люблю ее как понятие, может быть, что у меня самой ее не будет...

Медвежонок Костя всю ночь падал с кровати, в жаркой погоде, моя наколдованная вчерашняя, аккурат 28 градусов,  сменилась зноем, удушая цветочные композиции на Певчих полях. Тонкие бинтовые нити, как будто развиваемые лопастями вентилятора, невидимые, скользят сквозь мою форточку, протягивают свои языки, красят себе ногти моим лаком. Мы с котом по очереди пьем воду из кувшина на полу, залазим под кровать и спим на холодном паркете. Мое тело скользит, становясь влажным и липким. А его мягкая шерсть так приятно касается коленки. Детские инстинкты живут вечно, превращаясь в маленьких мурашек по взрослому телу от звука соковыжималки.
Фреши. Фреш уходящего лета. Столько потерянных часов из-за потери часов. Оказалось, что "теперь будет только хорошо, потому что плохо уже было" - не работает.

Две независимые девочки, на песке. Развели костер. По обе стороны фейерверки. 6 барбекю. Темнеет. Сигареты оранжевыми взглядами. Одни дома накладываются на другие. Пустота внутри становится колючей в осколках тонких стекол. Льдинки. Не в досуг мне нынче замуж. Идите в жопу. Со мной может случиться "этого со мной никогда не будет!!!". Я мечтаю вновь праздновать новый год в Ялте, в снеге пляжа, в холодном дыхании моря. Чтобы мы сидели в шезлонгах, и пили дорогое шампанское из горлышка. Чтобы утром была готова ванная для меня и завтрак в постель. Я научусь не болтать лишнего и держать в секрете все свои поглощения алкоголя. Буду разыгрывать. Мыльные пузыри. Покупка дорогих картин. Сядем в кабриолет, красные губы. Спим вниз головой, шлепая ступнями по стене. Внутренние вопли не утихают. Кухня. Кафель. Давай кафелем? А было ли это...

Однажды я пришла. Меня привезли. Я вошла в квартиру и закрыла дверь на ключ. Пошла по холодному паркету босыми ногами. Включила ту песню плачевную. Написала пол страницы и заплакала. Перечитала все и снова заплакала. И так 7 раз читала и плакала. И песня по кругу. Бывает ли в жизни когда-нибудь так, чтобы сбылось то, как мечталось в мелочах, или так и умираешь с остановившейся надеждой на будущее? Мы все как все. Что-то там за окном происходит, за окном, за миллионами каменных стен и светящихся окон. Я даже вижу этот полумрак, держаться за руки, лицом к лицу, какой-то воздух цвета фуксии разрывает грудь и сочится сквозь ноздри. Счастливый долгожданный момент и больше ничего не надо. Любови. Смешные? Это все за окном. А здесь, в моем домике, душно, плачут стены, спит кот под кроватью, а я разрабатываю план, залить лаком для ногтей какой-то стратегический объект и поджечь в знак протеста, чтобы на эти 50 минут горения, меня не вписывали в один из шаблонов. И в Рио де Женейро.

Мы выносили старые продавленные кресла, потрепанные временами, в сад. Нас грызли комары, и мы ждали 23, пока они уснут, а мы можем сидеть спокойно. Иногда были звезды, иногда покрапывал редкий дождь. Вблизи не было не души, и тогда я ходила на чужие грядки есть какую-то огромную, никому ненужную августовскую клубнику из моих снов. Мы жарили жирные сосиски на мангале, спускались в чулан за домашними наливками и сливовым вином, что своей кислотой так дополняли вкус жареного. Мы не разжигали камин, потому что он дымил. Не включали телевизор, потому что его не было. Иногда я загорала среди травы на подстилке или на зашитой белыми нитками раскладушке. Мы путешествовали по ближайшим деревням на велосипеде, я сидела на раме, и это было чертовски неудобно. Еще мы ездили в деревенские магазины за снедью и едой для оголодавшего пса. Розы распускались в нашем саду и разбрасывали свои пастельные лепестки, лишаясь с ними жизни своей ароматов. Иногда ветер бил в окно, иногда во дворе было сыро, иногда нужно было собирать плоды или красить что-то. Но, впрочем, я ведь люблю красить. Иногда мы ссорились, и тогда я вела себя порывисто, пытаясь удрать через забор, собирая вещи. И ты всегда меня догонял и хватал больно за руки. Мы были такие страстные. Что же мы делали еще? Я требовала секса во дворе, но это было невозможно, потому что вокруг прозрачный забор. У нас не было животных и соседей. Мы не курили и слушали радио "ренессанс". Это было давно, это было одновременно тоскливо и тепло. Это было и живет приятностью воспоминаний, но повторения этого не будет, да и не хочется.

А хочется банальной роскоши, в тот момент, когда я вся в креме лежу на своем диване вверх спиной.
Черная икра, фуа-гра, ананас, виноград, клубника, сыр бри, брют, сухое красное вино, свежая французская выпечка, апельсиновый шербет, яблочный штрудель, кофе, сигареты. Шелковые темно-синие простыни с золотистыми вензельками цветочков, тяжелые шторы на окнах, чтобы не понять, что за время суток за окном. Легкий ветерок, выбивающийся из под тяжести ткани. Широкая кровать. Три дня или даже неделя, на сколько хватит сил. Какая-то музыка, немного джаза, немного goodnight moon, немного Coldplay , Мейко Каи и французского шансона. Обнаженность тел, томление в постели, пустая болтовня без ноток ностальгии и грусти. Парочка игрушек вроде шелковой повязки на глаза и наручников. Конечно же секс и наша красота. И чтобы немножко лени, немножко зеваний, немного пресыщенности. И чтобы не не звонил телефонн, не звонил будильник, чтобы никому не пришло в голову искать нас.

Я редко ношу с собой зонт, предпочитая в случае дождя просто оказаться мокрой. Мне приятно как теплые капли стекают по телу и волосам, и нисколько не беспокоит испорченная прическа. Сегодня в дождь я медленно возвращалась по старинным улицам Киева, небо подмигивало молнией, я периодически останавливалась под козырьками закрытых магазинов, чтобы покурить и продолжала свой дождливый путь дальше. И никакой суеты, медленный город - медленная я. Оголенная природа и чистая, как на рассвете, когда птицы, небо и трава обновленные дышит в лицо свежим дыханием. И в этот приправленный романтикой момент обостренных ощущений, не нужно рядом никого. Город во мне, а я в городе.

Поднимаешь голову к небу, расправляешь руки в стороны, как будто отдавая себя по частям этому миру, и миг до того, чтобы взлететь. Но лететь не птицей, а сорванным хрупким маленьким цветочком, синим барвинком ярким. Зная, как недолог полет, чувствуя, как силы покидают, понимая, что ветер разорвет на части одним движением-порывом мое хрупкое тельце.

Мне очень сложно проснуться утром. Даже не рано, а просто открыть глаза, спуститься с постели, как с пушистых облаков и сказать первое слово. Тогда я стала оставлять телефон на рабочем столе, чтобы заставить себя подняться и окончательно избавиться от ранних звуковых раздражителей, но и это не помогало, я выключала будильник и возвращалась обратно в мир снов, пусть там даже кошмары. Ложилась, укрывалась с головой, даже в жару, прятала ноги в носках под одеяло, ведь иначе мне снятся кошмарные сны. Но ты придумал кое-что, ты всегда был щедр на выдумки. На этот раз ты оставлял мне милые записочки у телефона, и, читая их, я настолько будоражилась, что желание спать пропадало. Я хранила их все, перечитывала в течение дня, а потом, в конце недели, читала все скопом. Улыбалась, следила, как меняется твое настроение, где-то очень мило и интересно, где-то страстно и волнующе, где-то задорно и смешно, а главное – это помогало мне решительнее выходить из снов в реальность. Записок скопилось бесчисленное количество, ты не пропускал ни дня, даже в выходные меня ждал привычный утренний сюрприз. Но я очень скоро привыкла к ним, и теперь, вставая утром к телефону и находя новое послание, я со сладостью сжимаю его в руке и возвращаюсь в постель спать, еще более сладко, иногда я кладу его под подушку, иногда забываю прочесть… В скомканных бумажках части тебя, прижатые к сердцу и обцелованные до полудня. Но я снова пропускаю всю реальность. И пропускаю тебя уж в который раз.

Ты проснулся рано утром, я видела тебя во сне.
До поцелуя всего лишь шаг. Немного грусти и пустоты.
Я одеваю мужской пиджак и начинаю ходить как ты.

Я придумала свое мягкое счастье, под 4 мелодии.
Чтобы их слушать, сидя на подоконнике. Чтобы курить сигареты немного сладкие. И улыбаться кому-то в себе. Не зная, что делать свободными вечерами, идти спокойно куда-то вперед. Слушать ночи тихие не со звонками. Плыть куда-то, радоваться тому, что он не смог. Чтобы считать минуты, проходящей жизни, уже не моей. Чтобы листать журналы с лицами всех моих парней. Чтобы путаться, кто, когда и что мне сказал. Чтобы придумывать совпадения меж именами. Чтобы сосчитать все кровати и простыни. Чтобы не хватило пальцев пересчитать все имена последнего времени. Чтобы не помнить дни недели и не знать какое число. Чтобы слезоточить при каждом походе в кино. Чтобы загрузить лучшую музыку в свои уши. Чтобы одновременно со всеми поехать на море в середине лета. Чтобы купить много новых платьев и босоножек. Чтобы вдруг. Чтобы услышать новые 4 мелодии. Чтобы услышать новые 4 мелодии для моего маленького счастья.

…там так тихо. Невообразимо тихо. Такая звенящая глухая тишина. Вокруг ни души. И лишь где-то, в самой вышине, слышится редкий легкий треск сосновых веток. И в эти моменты снег осыпается вниз природным конфетти.
Ноги утопают в сугробах, какие трещат. Радость и тишина. Тишина и радость.

А потом ты падаешь в нетронутый снег, в форме морской звездочки, и заявляешь, что никуда дальше не пойдешь. А тот, кто рядом, уговаривает тебя не дурачится и встать. А ты говоришь: "Мне на все плевать и если ты хочешь, то уходи, а я буду лежать, здесь пока не надоест". Он снова просит встать. А ты упрямо лежишь, хотя спина уже мокрая. Тогда он уходит. И ты сначала думаешь, что эта шутка. И вдруг стало неинтересно совсем лежать в снегу, и холодно. Но ты лежишь упрямо, потому что знаешь, что он вернется.

А он не возвращается, проходит пять минут, десять, или, только кажется, что уже десять минут прошло, но его все нет. А ты лежишь, и даже небо темнее стало. И вдруг, ты понимаешь, что он, возможно, ушел вообще. И хочешь подняться, но не поднимаешься. Вдруг стало обидно до слез и жалко себя, и досадно. А потом он возвращается. Ты празднуешь победу в душе. Еле сдерживаешь улыбку. Он просит тебя встать, ты молчишь. Тогда он берет тебя за плечи и поднимает. Ты молча идешь следом за ним, ступая по снежным следам, и улыбаешься во весь рот. И тихо обожаешь его спину, его затылок, его пятки в валенках. И хочешь подбежать, обнять со спины, прижаться крепко, вдохнуть запах шеи, прошептать что-то настолько тихо, чтобы он не услышал. Но ты сдерживаешь себя, потому что любовь такая сильная, что ты даже не можешь касаться его, не можешь быть чувственной.

Самым вечным моментом может быть получасовой миг середины весны. Когда легкая прохлада с уже теплым дыханием. Открыто окно, откуда пахнет весною, слышен звонкий смех влюбленных школьников и звук скользящих по асфальту шин автомобилей. Вечер, небо темно-синее, тусклым светом подмигивают фонари вдоль дороги, и играет такая музыка, какую обычно ставят саундтреком к прогнозу погоду(Fausto Papetti - Emmanuelle), там сольная партия на саксофоне и слышится невероятное счастье в каждом звуке.

А я в это время лежу носом в подушку, легкий ветерок из окна нежным сквозняком касается моих ног, потом ягодиц, и как-то пропустив спину, дышит в шею. И ровно через три часа у меня свидание, я точно знаю все предстоящие запахи вечера, знаю, что будут медленные танцы под приятную музыку, изысканный ужин и бурный секс. Коктейльное платье призывно висит на ручке двери, туфельки, слегка неряшливо стоят прямо у подножия кровати, где я лежу.

Но пока у меня есть пол часа, с ощущением вечности под саундтреки для программ прогнозов погоды. И улыбка не сходит с моего лица, в такие моменты я как будто лишаюсь своего настоящего тела, и могу быть как семилетней школьницей, так и шестидесятилетней старушкой. И в любом возрасте, отрешаешься от всего в такие моменты, и сладостно паришь под потолком, потом в небе, а потом над веселыми брызгами моря, где рассекает волны мой вечный признак счастья - белоснежный лайнер.

Может быть, море за нашим окном, но это совсем на грани фантастики.
А так бы было хорошо, такое холодное и нервное море, лижет волнами берег, и мы слышим эти звуки облизывания через щелочку прикрытого окна.
Я сваливаюсь в шесть, брошенная в полудрему скучными буквами в глянцевом журнале, я тушу свет и впадаю в странное состояние блаженства и недовольства.
Мне хорошо, но не хватает еще одного тела, чтобы я лежала на боку, а тело сзади, и чтобы оно было живое и дышало, плотно прижавшись ко мне. И чтобы он говорил мне что-то теплым дыханием в затылок, что-то, связанное со мной, с мечтами или приятными воспоминаниями, что-то чувственное и нежное. А я спиной буду ощущать тембр голоса, который будет эхом отзываться в глубине меня, и прокатываться воздушным змеем снизу вверх и сверху вниз по туловищу.

Когда супружеская пара, живущая вместе уже не один десяток лет, ложится спать, то каждая ночь одинаковая. Потому что им давно по 70. Они одеты во фланелевую одежду для сна, он в пижаму, она в ночную сорочку. На нем, скорей всего, даже есть ночной колпак, а на ней, в отместку, чепчик смешной из прошлого века. И давно никто никого не хочет, и давно никто ничего не может. Но, меж тем, какие то чувства, похожие на перезрелые цветы, все же отяжеляют их сердца. Неимоверное тепло, ласка и уважение, ведь они даже не ссорились никогда, хоть, случалось, смотрели и по сторонам.

И вот наступила такая очередная ночь в их жизни, ночь трепетного отношения друг к другу, ночь сна по разным полюсам постели, ночь громкого сонного дыхания, и счастье, если они, порой, держат друг друга за руки. Может, эта ночь может стать последней, а может, станет началом чего-то нового.

На многом табу, это все старость, сдержанность и много новых жизней за спиной, много новых людей.
Но именно сегодня что-то случилось, что-то нахлынуло. Ничего не могут, но так хочется пошалить. И тогда дедушка говорит: "Гав-гав". "Гав-гав" - говорит дедушка снова, и мягкая, веселая, задорная мальчишечья улыбка разглаживает морщины на его лице. Бабушка сначала думает, что ее дорогой муж спятил, ведь женщины они меньшие шалуньи. Но спустя каких-то пять минут, они весело лают друг на друга, смеются и лежат напротив, и зажгли мягкий свет. Шалят. Старики Гав-Гав.

И завтра утром, она не станет варить какао, а он не будет мастерить скворечники, они как когда-то давно возьмутся за руки и пойдут гулять по парку, пусть и ноги уже давно не те. Можно считать, что наши чувства и переживания - это самообман и иллюзии. Но бывают яркие недолгие вспышки, когда дрожит тело и звенят колени, когда темнеет в глазах и перехватывает дыхание, и кажется, что на земле в миллиарды живых существ и в вышине, среди миллионов небесных светил ты единственный самый счастливый, то тогда мы чувствуем. В эти самые секунды нет выдумок и надуманных ощущений, в такие моменты все по-настоящему.

И две фигуры медленно шли по осеннему парку, шевеля ступнями опавшие красивые листья. Они удалялись и исчезали на горизонте, в конце аллеи. Я сидела на скамейке, курила, и сказала тихо, глядя на них: Старики Гав-гав.

Какими же в пору гольфиков и мечтах о губной помаде, невыносимыми казались старушки. Они гоняли меня в блестящих босоножках с веток деревьев, просили не шуметь в библиотеках и требовали места в трамваях. И пугали они своей старостью ужасно, этими морщинами на лице и сухими прикосновениями рук, а когда ведешь их через дорогу, они на твою кисть всем своим старческим телом падали. И казалось, что старость эта неизбежно через сплетения вен на запястье просочится в тебя. И еще они жутко пахли чем-то пыльным…
Были совсем сумасшедшие, с кукольным макияжем, косами на затылке и в разноцветных чулочках, которые бродили по району с улыбкой и срывали все бумажные объявления со столбов, своими ручками с красным маникюром.

А теперь, я обожаю старушек. Почти любых. С их морковным цветом волос, и беретами, и прическами, а ля французский воробушек. И я заглядываю в окна библиотеки, в окна читального зала, куда ходила писать рефераты и жутко боялась седовласую, строгую бабушку-библиотекаря. Я теперь тщетно пытаюсь разглядеть ее сквозь витрину. И размышляю о том, как она жила вне этой строгости своей. Как цокала языком перед зеркалом ночного столика, как поедала карамельки почему-то с чаем, как собирала в узел на затылке свои седые волосы каждое утро. В старости тоже так много своей прелести, и эти морщины прекрасны. Ведь бывают безумно красивые старушки, даже если все они в морщинах.

И мы станем ими рано или поздно. Ведь кому-то же надо отрезать челку, чтобы скрыть уже давно не гладки лоб, кому то же надо красить волосы в пепельно-золотистый цвет, потому что так проще с седыми, кому-то же надо жить в Каннах, ездить на Мальту и плавать на гондолах по Венеции, с дедушкой своим, чтобы, когда он отвернется с ухмылкой щипать за пухлые ягодицы мальчика-гондольера.

Я мечтаю, чтобы кто-нибудь когда-то мне сказал:
- Собирай свои вещи, мы уезжаем.

И еще я люблю, чтобы меня неожиданно ждали на лестничной клетке, или под дверью железной, или под окном. Долго. Пока я шатаюсь по разным делам и не хочу домой. Дома одиноко. Тускло дома. Полураспад дома. Декаданс моей жизни перьевых подушек дома. Сломанное электричество дома и полный холодильник. И нет алкоголя никогда дома. Потому я не спешу, я шатаюсь улицами. Долго хожу, пока не загорятся фонари. И даже когда они загорятся, я сажусь на скамейках чужих парадных и курю. А потом я прихожу уставшая и разочарованная молчанием телефона, а меня ждет кто-то долго уже на лестничной клетке. Прямо сидит на ступеньках и ждет. Или под железной дверью ждет. Или под окном. И когда я это вижу, то у меня шок и понимание, что мечта сбылась. И я удивлюсь, а потом улыбнусь. И спрошу: "зачем?". А остальное неважно.

Просто-просто, почему-то нужно быть в вечном движении, как магнитофонная пленка, пущенная на ветер, путающаяся в ветвях, получающая пинок от внезапного сквознячка.
Какая я нудная, божежтымой, ах, ах, ах...
На самом деле я могла бы говорить вечно, бла-бла-бла.
Но мысли моего мальчика засыпали под мелодии моих слов. В итоге я пишу.
Хотелось бы поставить жизненное условие, например: Когда времени будет бесконечно много, и оно будет все приятно восприниматься, то я отдам обе руки и все остальное на вечное пользование.


Нужен коричневый карандаш. Рисуем пляж, бревенчатый домик и неделю бесконечности. Зелень. Тепло в полдень, прохладу в полночь. Ром вечером, по две сигары евридей, следы на мокром песке, теплые волны облизывают ступни, тишина после обеда, гавайские напевы ближе к сумеркам, стодвадцать платьев почти одинаковых, пластинки пусть скрипят, пусть нет связи, но можно уйти когда угодно, убежать из рая; стук отпечатывающихся на белой бумаге букв, если необходимо; миллион шепота, завтрак, обед, ужин; белые облака, бинокли, замки из песка, блеск масла на коже, и музыка, музыка, музыка, вечное лето в ушах, и разбросанные эмоции на белых поверхностях.

Меня не замечают. Я какое-то незаметное существо. Мне говорят: тебе в след, наверное, постоянно тягостно оглядываются.
Я говорю: ты знаешь, нет.

Меня не видят тетки с тележками, продавцы, даже если я трачу сумму в 2 раза больше, чем остальные. Может это оттого, что я излишне вежлива и тиха. Скромна в проявлениях своей античеловеческой наглости. Мне не уступают дорогу, даже если я иду по правильной стороне, а напротив меня - нарушают движение. Может это люди невоспитанные? Или я в серости пальто, сливаюсь с серостью обманщицы весны... Или блеска моих глаз не видно под шляпой, или я под этой самой шляпы не вижу, как мне оглядываются?.. Меня кружит в водовороте эта суета моей незаметности... А может это хорошо? Тогда я совершенно запросто могу брать в магазине, понравившуюся мне вещь, и уходить не расплачиваясь. Почему-почему я должна идти по лужам от того, что беспрерывная толпа спешащих человеков  не видит мою персону кротко идущую вдоль бордюрчика. Итак...

Итак, я решила вот что.
Я где-то, не помню где, прочла, что нынешние архитекторы придумали новую фишку для людей с фобией забвения. Ну, это те, которые умирать не желают и не желают, чтобы их забывали. Они придумывали, что при реставрации различных зданий, где стены украшают барельефы из людских лиц, за десять тысяч европейской валюты воссоздавать в этих лицах, черты любого желающего. А ведь здания могут простоять века. Вот о тебе и память надолго останется. А так как у меня три фобии, легкая клаустрофобия, которую я удачно победила, интимофобия, которая отступает в процессе чьего-то бесконечного внимания, и вот эта фобия смерти, то я очень даже хочу увековечиться в камне. И тогда я уж точно не стану уж совсем незаметной, как в теперешний этап моей жизни, когда моя шляпа вдруг стала невидимкой.

Тут целая стратегия, так как у меня нет десяти тысяч европейской валюты, то нужен архитектор, влюбленный в меня. А так как я писала в ноябре прошлого года, что лучший кандидат на роль принца - архитектор, то идея приятна вдвойне. Итак, архитектор влюбится в меня и совершенно безвозмездно, что означает задаром, сделает вместо морды какой-то там Дульсинеи венецианской - мой улыбчивый лик. И тогда пусть хоть какая бабка с тележкой, наша или итальянская, попробует не заметить меня.
Как вам мой план?