Just me:::All characters are fictitious Конфликт нежности с буффонадой

Стою на крыльце еще не разрушенного Универмага с ней. Идет дождь. Ты не сказал, что станешь ждать меня у остановки, но я откуда-то все поняла сама. Но тебя там еще нет, уже нет. Нет! Вместо долгожданной встречи, после которой можно было бы наплевать на все, снова и снова трепетность убийственных несостыковок. Холодный стеклянный стакан в кармане, охлаждает жар моих ладоней. Под черным зонтом к нам спешит мужчина в шляпе. Поправляет указательным пальцем козырек и передает от тебя цветы. Так и говорит: «Это цветы от него». Я беру. Мужчина удаляется. Я смотрю на ее щеки. В руках букет из пяти жгуче-красных роз, но в прозрачной целлофановой упаковке.

Снова все так, снова темно, снова мальчик Коля едет в раннем утреннем троллейбусе, сидит против движения, смотрит, как троллейбус поворачивает, и на каждом таком повороте задняя часть теряется за перекрестком, а потом снова появляется, когда машина едет прямо. Смотрит на это все, не думает не о чем.

Мне же грустно, я пересчитала вчера всех, глядя в зеркало, если отталкиваться от понятий счастья, то им повезло больше. Мне не подарили Lamborghini, и не полюбили меня – все складывалось не лучшим образом. Я мало, что видела той весной, запершись на два замка, и занавесив все окна. Мой нелепый наряд из пальто и слишком длинного пестрого платья брутально задевал ветер. Кутала шею, натягивая с двух сторон пальто зябкими пальцами. Читала в книге, что это все к вспышкам чувств.

Мы с ней пошли под дождем по темным улицам. Молчали, таким уместным молчанием. Утром пошел снег. Растоптав своими белыми резиновыми сапогами и дождь, и солнце, посягая на нежность. Я не стала открывать зонт, чувствуя себя снова растерзанной. Дважды зазвонил телефон, включились отрывистые гудки. Как только расцвели дикие фиалки в парке, я поняла, что тебя больше не увижу. Слушая самую печальную музыку, ехала в троллейбусе, передняя часть, которого периодически исчезала за поворотами, мальчик Коля в синей куртке исчезал вместе с ней.

В моем маленьком мирке, с баночкой мыльных пузырей на верхней полке и разноцветными красками в нижнем ящике, последние несколько лет, царит декаданс. Не то, чтобы мы утопаем в пыли, вовсе нет. Мы утопаем в следах от кошачьих когтей, в разорванных в клочья письмах, в коробочках от конфет с ценной информацией, в тяжелых шторах, оберегающие нас от шума улицы… Мы готовим роскошные блюда и вкушаем их при свечах, не по собственному желанию, а по воле судьбы, обрушившей на наши головы потоки воды из прорвавшихся труб. Где-то перегорела проводка, где-то просто нет сил заменить люстру. Мы такие слабые и беспомощные в обустройстве своей жизни, в сотый раз покупаю бутылку вина 20-летней выдержки, забывая приобрести новые стулья. Она копит, я не умею. Хотя мне так нравится слово «копить», оно безумно уютное. Такое уютное, как красивые очертания губ на моем безымянном пальчике.

( Read more... )

Первую половину вечера она безостановочно болтала. Рассказала, про утро, про животных, про подснежники, что занесены в красную книгу, про стюардесс, что носят между ягодицами пять копеек, про мальчика Сашу, сына генерала и про летучую мышь, что как предвестник смерти залетел в комнату ее двоюродной бабушки с фиолетовыми волосами, после чего та умерла.
- Однажды я слушала песню Агузаровой "Вернись ко мне, милый", куря сигарету и у открытого окна, и ко мне на свет чуть не залетела тоже мышь... Послушай, ну что ты такой… немножко тупой? – спросила она как можно ласковее, невольно корча сочувственную гримасу.
– А я вовсе не тупой, – не согласился он. – Мне хорошо тебя слушать.
– А мне мама рассказывала, когда она была совсем юная, то во двор какого-то заброшенного предприятия, представляешь, как-то попала косуля, и погибла там. Как она туда попала не понятно, но она все пыталась перепрыгнуть через забор, так и погибла вся в ранах. А вот недавно по телевизору показывали сюжет, и тоже про такую косулю и тоже такая трагичная смерть. Откуда берутся эти косули среди города? Зачем они приходят и как попадают за забор?
Пауза.
- Юля, моя, смешная такая. Была на дискотеке, сломала там себе каблук, говорит: селя я на барную стойку, и так обидно мне стало, ну ладно бы я была пьяная, так я же была уставшая!!!
Он откашлялся.
– Ты бы дома посидел пару вечерков, – заметила она равнодушно на этот раз.
– Я и сижу, – сказал он простодушно, – ты же знаешь. Я все время дома сижу, жду твоего звонка, а ты всегда обманываешь.
Она не любила выяснять такие скучные темы, помешала ложкой в чашке:
– Кофе совсем остыл...

Специально не меряю температуру, дабы прибывать в жаре неведения, бредово передвигаясь по комнате и бегая в ванную смотреть в зеркало, не одело ли лицо маску симметричности. Болею, от чего тоже получаю свое незримое удовольствие, проводя во сне более двенадцати часов.

Я не люблю цифры и длинные телефонные разговоры, потому молчу. Зато в этих цифровых телефонных схемах нарисовалась белокурая фея моих теперешних свободных настроений, таких уместных для ресторана Мураками и для льда. Я обещаю завтра выздороветь, а сегодня окружить себя зеркалами и свечами. Запечатав в конверты три письма со словами «нет», без особого интереса жду, когда же их попросят.

Решаю выбросить маленький телевизор, не вызывающий ни у кого интереса в нашем доме вот уже более пяти лет. Надеваю джинсы, старую шубку и шляпу с очень низкими полями, собираюсь на улицу. Волосы легли, распушившись на высокий воротник, придавая бледному лицу что-то пугающее. Решаю накрасить губы, но сходство с колдуньей из клипа Кремберис не отступает. Страшусь самой себя, пугаю видом маму. Беру серый телевизор за такую специальную штучку вверху, и, подталкивая его коленками, шагаю по двору.

В окнах горит свет оранжево так, как апельсины или солнце из песни «Девушка и апельсины», мы слушали в то утро ее вместе и думали каждая, что она про нас. И плакали в душе. Душно плакали, хрипя и постанывая, издавая невнятные звуки вместо привычных слов: «Вставай! Доброе утро!». За каждым из таких «апельсиновых» окон, жила жизнь, у хороших - мерила шляпы перед зеркалом, у плохих – штопала халаты. А я несла телевизор на помойку вся в температуре и мучительном наслаждении. Там валялось зеркало от трюмо, разломанный до скелета стул, подарочные упаковки и елка. На обратном пути, я пожалела, что это не сон. Потому что только во сне, после любопытного разглядывания помойки, можно было бы подпрыгнуть и полететь легко вверх, в своей до нелепости щенячьей одежде. Спасибо. Просто спасибо всем и каждому в отдельности.

Мы постоянно ходим рядом. И на этот раз мы, конечно же, шли рядом. Синее небо, веселое небо. Я от скуки держал тебя за ногу. И я был зол, как никогда. Мне, подобно такой буйной тебе, хотелось разбросать все эти вещи вокруг, и крикнуть прямо в лицо, что я думаю. А ты, а ты шла молча, как обычно. Злила этим меня еще больше. А потом сказала:
"Ты такое нелогичное существо. Про тебя мне говорили, что ты все делаешь на прямоту, все шепчешь на прямоту, и все крикнешь прямо, а ты все полунамеками, да полунамеками. Да, я устала. Я не хочу играть в ожидания. Я не хочу, чтобы меня ждали. И сама ждать не хочу. Просто скажи, ты думаешь?!".
Я молчал. Как всегда молчал. Ну, что я мог тебе сказать. Что люблю тебя в 21 веке? Что мы уже давно одно и то же? Что ты потеряла что-то важное, а я знаю, где искать?
Я просто наклонился как можно ниже к земле и улыбнулся. А ты, а ты, а ты... А ты!... Ты обернулась вокруг своей оси, и зашагала прочь. Мне было больно? Я скучаю по тебе? Во мне все слова? Во мне вся тишина? Ты одна из сотни, ты одна из сотни! Мне не зачем тебя догонять, мне незачем просить, чтобы ты вернулась. Но я стою в этих снежных крошках, в этих снежных мошках и плачу. Ты, такая как все! Ты такая как все, как все в мои 25.

Сегодня вышла на обед, но решила немного пройтись. Шел дождь, но светило солнце. Я шла, но ехала на мопеде. Заглядывала через арки в дворики, но отворачивалась из-за дурного запаха. Дома были серыми, но цветными. Бегала через дорогу, но прижималась к домам. Направлялась в стену, но находила узкий проход. Улыбалась, но пела. Дошла до светящихся оленей, но зашла дальше их. На улице не осень, но весна. Весна, но радостно как в новогодние каникулы. Жарко, но я двухметровом шарфе. Мы одинаковые, но у нас дурацкие походки. Мне не нравится твоя подружка, но я соблазню ее первая. Мне не нравятся женщины, но это же твоя подружка. Я опоздала, но меня никто не винил. На влажной скамейке читает книгу женщина, но под зонтом и в пледе. Я курю, но недолго.
Я безудержная, но веселая. И… но-но-но… Ннно!

Я ждала, а он не пришел. Ситуация ничем не примечательна. Но в этот раз я разозлилась и не придумала ничего лучшего, как легко и непринужденно убить его, так бы мне было гораздо проще в дальнейшем. Я надела такое ретро-платье, синее, такое яркое синее платье. В зеленые, розовые, белые и желтые цветочки, повязала на шею еще более яркий синий шарф, мне необычайно идет этот цвет, накинула плащ и направилась найти его в этом солнечном городе. Город, залитый солнцем всегда почему-то более шумный, чем во время дождя. Да, я выпила кефиру и взяла штопор в качестве оружия расправы. Приехала в сад ботанический, там мое платье разорвалось по шву, я повязала на талию шарф. Часы сменяли одни другой так быстро, что можно было увидеть шевеление воздуха. Я сидела с приятелем на расстеленном плаще. Потом стемнело, и сад превратился в лес, я запрокинула голову, лежа на земле, в небе горели звезды, а кудрявые кроны деревьев приплясывали по углам. А дальше все так завертелось, вдохом на три и выдохом на двенадцать, с внезапным сном под музыку, а к утру я сидела на берегу канала, по которому плавали лодки, утки и золотистая солнечная пыльца. Я сидела все в том же платье, в темных очках, все с той же дырой на шве. Пила напиток из баночки, и бесследно исчезало время за новой болтовней, и дальше за притворным сном на переднем сидении автомобиля, что красной, шумной точкой вез меня домой. Пикник у реки, смех и немножко…
А утром меня разбудило шумное чириканье, настолько громкое и близкое, что я, пошатываясь после сна, подошла к окну, отодвинула штору, а на карнизе сидели два воробушка и пели. Увидев меня, они не замолчали, не улетали, а удивленно рассматривали сквозь стекло. Пришел кот, и я закрыла форточку резким движением руки. Воробьи улетели, а мы с котом, разбуженные и удивленные смотрели на залитый солнечными лучами асфальт еще какое-то время. Каждую секунду менялось что-то в мире, все это летнее дыхание, шелест падающих листьев и взмах крыльев бабочки вдоль белой стены.

Я сегодня в маленькой, ужасающе коротком, как говорят девочки, черном платье. Когда я в последний раз была в этом платье, я безбожно влюбилась. Я его очень хорошо знала, мы с ним учились вместе. Мы случайно встретились, и он был таким мультяшно-длинным и узким, плечи как попа, но мне безумно нравился и таким. Я влюбилась в него туннельно. То есть моя влюбленность, стала такой глубокой и бесконечной как темный туннель, когда ты летишь по нему поездом метро, а вокруг темно, а часов нет... Он провожал меня домой, и там мы увидели маленькую такую коляску, вроде саней, но без коня. Может, ей и управлял кто-то вроде рикши, я не помню. Он достал все свои деньги и купил эту коляску до следующего утра, только забрать ее нужно было позже. А пока мы пошли бродить по какой-то галерее, где он увидел совсем юную девочку, лет 12-ти, очень заинтересованную им. Она так рвалась к нему, гадкая нимфетка, это была такая опасность для меня. Я так пыталась закрыть все двери, я так просила его, молила, не говорить даже с ней. Но он не послушал. Тогда я развернулась и молча ушла, а потом побежала. Обиделась. Попала на фуршет какой-то, там ела суши. Соуса не было нигде, потому роллы были сладковаты на вкус. Потом я поняла, что мы не увидимся больше и не будем ездить всю ночь на той коляске, что уже оплачена. Мы просто так неожиданно встретились, и так неожиданно полюбили друг друга, что даже не успели спросить о точках координат и номерах телефонов. Я бродила печальная вдоль длинных столов. Ела сладкие ролы, поливала щеки солеными слезами. А мое сердце оторвалось и летало бешеное по туннелям моей безвоздушной любви. И тут я услышала новость, что в реке, совсем недавно утонул кто-то. И я подумала, что это может он. Что-то тревожное такое почувствовала. Ну, и зачем мне было обижаться? Досада. Каждая минута дорога. Не обижайтесь на любимых…

Сегодня пополудни я ехала в метро и влюбилась в пальчики мальчика. Тонкие, красивые, гладкие, с аккуратно подстриженными ногтями, длинные. Длинные пальцы так красивы, помню, я познакомилась с мальчиком, он сказал, что он гитарист, я посмотрела на его пальцы, а они короткие, и даже слегка пухлые. Я тогда подумала: «Ну, какой же ты гитарист с такими пальцами!». Я смотрела на его профиль, и старалась вообще не смотреть на пальцы, потому что он мне нравился.
Владелец прекрасных пальчиков, в которые я влюбилась сегодня пополудни, показался мне знакомым. Я вроде даже разговаривала с ним когда-то или даже сорилась. Такой приличный мальчик: сидел, читал книгу об искусстве. А его пальчики лежали на фотографиях этих мраморных голов статуй. Так смущенно лежали, из-за моего скользящего взгляда, стыдливо согнутые, упертые кончиками в гладкую бумагу.
Пришло время мне выходить, я с легкой тоской взглянула на пальчики, но мальчик тоже выходил, взял рукой за поручень, дотронувшись до моего мизинца. И рука моя по дурной привычке отскочила, а ведь могла лежать рядом, нежно терпя. И после я шагала, слегка оттопырив обожженный прикосновением мизинец.
Я влюблена, опять ни в кого. Просто пришло время, когда все так внутри скопилось.

Ехала я вчера в метро вечером и думала о разных вещах. Лениво думала, разглядывая свои пальцы, повисшие на грязном металлическом поручне. Думала о лаке на ногтях, о том, что все красные платья должны принадлежать мне и о словах. О том, что мой мозг без буквальных слов ничего не понимает. Меня можно увезти на берега андалузского побережья, меня можно спасти от шайки негров в Гарлеме, за мной можно бегать по снегу в легких одеждах, но я ровным счетом никогда ничего не пойму о чувствах. Но стоит мне соврать, ни делая ровным счетом ничего: «я люблю тебя», я обманусь и поверю, как дура.

В метро людей много, все прижаты друг к другу. И рядом я замечаю свою бывшую учительницу по английскому языку, ужасно худую, бледную, коротко стриженную под мальчика, в черных джинсах и серой кофте, ну, как всегда. Преподавала у меня в девятом классе. Она едет с дочкой своей, у той скрипка за спиной, такая же прическа, как у мамы, только щечки пухлее.
Учительница моя рассуждает о скудности умов и отсутствии фантазии у коллег или подчиненных. С дочкой, вся уверенная такая, шутит, смеется звонко. А я вспомнила, как плохо она учила меня языку, и вместо того приносила на уроки пазл складывать. И еще она рассказывала, что ест зубную пасту. Говорила: прихожу из душа, ложусь к мужу в постель, а он мне говорит: «Что опять пасты наелась?».
И мне вдруг так резко захотелось спросить ее, наклонившись участливо к уху, к ее фарфорово-бледной щеке: «А вы по-прежнему едите зубную пасту?»
А ведь она бы не узнала меня даже.

Бывает такая музыка, что создана специально для того, чтобы разлетаться по большим пространствам, она, и разлетается с помощью огромного количества динамиков. Чаще это песни со звонким женским вокалом, вроде Агузаровой или испанской девочки Жанет, что пела Порке те пас (Почему не ты?) в далекие времена шипящих пластинок, пленочных бабин и танцевальных площадок под открытым небом.
Эта музыка льется слегка приглушенно и атмосферно, как будто летая где-то в вышине, делая голос чем-то инопланетным и чистым, а ситуацию драматично-надрывной. Так просыпаешься на пустынном футбольном поле в рассветных лучах солнца: вчера ты была королевой бала, и весь мир исчезал в его глазах, когда вы тайком целовались под столом. Сегодня платье измято, диадема съехала набекрень, а его нет, как будто и не было никогда. И ты не понимаешь, почему так случилось, а в это время, как осадок вчерашнего веселья, раздается такая музыка где-то вдалеке. Ты знаешь, что там, где она звучит громко - весело и беззаботно, и оттого твоя нелепая растерянность здесь и сейчас, брошенность и незримое одиночество во всем мире, еще больше усугублены.

Возможно, завтра тебя запрут навечно в твоей комнате, возможно, ты навсегда перестанешь посещать места, где бывает он, возможно, просто убежишь из этого города, сядешь в придорожном кафе, отряхнешь пыль с сапог и станешь водить пальцем по липким пятнам от лимонада. Ты острижешь свои пшеничные локоны, ведь ты уже не королева, ты станешь совсем другой и менее нежной, ты закажешь огромный сендвич и молочный коктейль непременно с вишенкой, ты будешь, есть все это, желая убить внутри себя остатки надежды, роняя слезы прямо себе в стакан. И, конечно же, из динамиков ярко-розового глянца тихонечко и пространственно опять прозвучит она, та мелодия, с легкой мечтой в голосе.

И однажды, возможно осенью или дождливым летом, в твоем десерте попадется кусочек стекла, как у меня сегодня, но ты не станешь жаловаться официанту, у тебя просто слегка подпортится настроение. Ты будешь жить по адресу Прорезная, 23А. У тебя будет огромный балкон-терраса на втором этаже, где разместятся книжные шкафы и тумбы с гипсовой головой Сократа, клеткой для попугаев, воздушным змеем, старым телефонным аппаратом, столиком под льняной скатертью, коваными решетками на окнах и бабушкиным проигрывателем, с этой самой мелодией.

Растение на моем столе не вянет. Я темный бархатный мотылек, летящий на пламя, оно не сильно, но все же обжигает, а я недолго, но люблю. К тому же я хожу по жизни смеясь, запомнив четко слова мальчика Димы из Лондона, удалившего свой журнал: «ха ха, поплачем в гробу!» Я экспериментирую практически со всем, например, сегодня я поехала с утра на такси, ехала больше часа, умирая под музыку ретро-фм и душного дыхания воздуха в окно.

Если я из сказки, то дюймовочка, покурив сальвии, мне грезилось, что я лежу на лепестке цветка, какой кружиться-кружиться, к тому же в моей жизни часто встречаются лягушки, кроты, жуки и прочие мальчики, в то время как ельф оседлал ночник над моей кроватью.
Мои губы опухают, если я поленюсь смыть губную помаду на ночь, и тогда я пухлогубая Анжелина. В общем, сто бехеровки, 100 джина и два коктейля Б-52 меня убили все же. Булавка затерялась на полу, я лежала на боку, а земной шар вертелся как волчок.

Старт весенних возращений к утру положен. В 5 часов город еще спит, все замерло и наполнено прозрачным, синим цветом. Облака похожи на горы, темные и величавые, трава роскошна своим свежим зеленым цветом. Иногда слышаться вскрики редких, случайно разбуженных сонной тревогой птиц. Тонкая призрачная дымка опоясывает собой каждое дерево, каждое движение, каждую мысль. Легкие уже воспринимают сигаретный дым как воздух и вполне покорно впитывают только его. Поднявшись по лестнице домой, хочется подойти и замереть надолго у окна, невзирая на свое единственное желание - свалится в кровать.

И вдруг понимаешь, что это самое гениальное время суток, настолько прекрасное, что его невозможно описать. В это время можно легко влюбиться, решить бросить все и уехать, написать пару вечных строк или догадаться в чем смысл этого всего.

И я, кажется, догадалась. Человек живет, для того чтобы становиться совершеннее и идеальнее, чтобы в конце пути, достигнув максимальной точки уйти с грузом достижений в лучший мир. А те, кто уходят раньше, молодыми - достигли совершенства скорее остальных. И тут понимаешь, что каждая твоя боль, ошибка, неудача, обман, падения с вершины счастья в самое болото разбитых сердец и горечи, это всего лишь маленький урок, усвоив который, ты становишься уже другим, более совершенным, умеющим выживать в таких ситуациях. И что все это не зря, и нельзя никогда падать духом, потому что все происходящее ведет нас к лучшему. И я благодарна всем тем, кто был и будет, хороший след они оставят на моем сердце или болезненный. Они ведь все помогают мне понимать и подниматься быстрее на ступеньку выше.

И очень важно все помнить и наполнять улыбками такие томные рассветы еще нежной в своем тепле весны.

Мы все стоим очень близко, конечно не спим на одеялах в подземных переходах, спиной к спине. Но все же. Конечно, не наряжаем старую пластмассовую куклу в денди моих любимых 30-х годов, конечно, все наши ноги на месте, и как всегда кто-то должен уйти.
Я, если успею надеть брюки, или ты, если хватит сил.

Но тут нет ни капли этой страсти, а всего лишь девочка в кудряшках от десятка папильоток, оперла голову о стену, приоткрыла кукольные губки и смотрит на меня. Здесь тонкие, слегка влажные светлые волоски на нежной шейке, белокуро цепляются за витиеватую серьгу в ухе. Кончики пальцев твоего румянца и некрасивых ногтевых пластин, лежат на металлической трубке, а твой взгляд касается моих голых ножек, и опекают родинку на моей щеке.

Сплетение лучей солнца, тонкими буквами, подарили это день мне. Только чтобы я улыбалась. Без одиноких роз в целлофановых пакетах, без меловых слов «я тебя люблю» на асфальте, но с вечными орхидеями или французскими винами вместо них, лишнее доказательство того, что я всего лишь пропойца.

Вчера я выпила пол бутылки белого чилийского и пол бутылки красного из ЮАР. Второе было вкуснее. Решила ужинать только с эстетически привлекательными людьми, остальные мне портят аппетит. Сходила по делу в казино, вообразив себя нежданным гостем у вампиров. Вернулась в темноте в особняк, потому как забыла нужную мне для дел вещь. Сторож спал крепко и не отворил мне. Я была пьяна. Я была в Дали. Я встретила там Таню.

Утром я вышла из сна, где не была сегодня эльфом, с головной болью, а надо было ехать. И я поехала и мне подарили браслет, серьги и куклу-эльфа ручной работы. После таких вечеров, с утра есть два желания: первое - это написать, второе - покурить. Но я иду, спешу, машу руками. Нет времени на курение. Ведь на ходу и при такой скорости совсем не в кайф.

Тепло, и, наверное, в Ботаническом саду уже цветут магнолии. Но я не вижу тебя в окно.
Я иду.
Двойные эскалаторы, двойные дома, двойные ударные, двойные реки и двойные деревья. Два глаза, два уха, и две руки. Один ты. Пожалуйста, давай встретимся у двойных деревьев, обнимемся и уйдем вместе.

Пришел дождь. Мой усталый дождь, мой бедный-бедный дождь. Мой милый дождь. Мой сонный дождь. Мой грустный дождь. Бедненький… Дождь!
Ты слышишь!
Мой любимый, хороший, грустный, усталый, сонный.
Друг моих окон, тень моей осени, нежность усталых капель, шум бессонных ночей, звук теплых слов, шепот мокрых улиц, музыка моих снов, танец моих прогулок, тишина в толпе города, гость моих рассказов, моей сосед по постели. Мой, мой, мой, мой плюшевый сезон, мой весенний снег.
Дурак, влажный негодяй, вечно пьяный, вечно хамский. Внезапной пощечиной, слезами, обидами. Скверный мальчик, бездушный деспот, моя головная боль.
Мой миленький, мой ласковый, мой нежный, мой хороший.

А еще я какого-то, ай ай, в прекрасном состоянии эйфории. В комнатах бардачных, музыка на громкость приятную. Котенок играет чем-то. Телефон отключен. Небо пятнами как шерсть животных. Кино 70-х годов, какая страсть к девушкам в бриллиантах и накладных ресницах.

Я разрываюсь этой музыкой мексиканской из кинофильма "Фрида", так сладко и немножко больно, острыми зубами искусала бы саму себя. Состояние, в котором исцарапать бы, и заплакать, сладостно обливаться слезами. И запеть, запеть, устав и измождение пережив. Прокатить по языку капельку терпкого чилийского, поцеловать небо сквозь холодное стекло. Спутать волосы. А потом заплакать грустно, потому что раскаты эти музыкальные, проникая в уши, касаются дыханием сердца. А потом вновь радость гармошки и еще чего-то (маракасов?), закружится по комнате.

Послушай, но я люблю, когда так. Когда так. Все эти цветы корзинами. И где они?
Вместо них я трачу состояние, стоящее мне солености слов и недели без табака. В светящихся окнах отелей застывшие глаза. Гашиш в отеле "Импреза", в сердце моей нежной улицы городской. Грязные автомобили бесцельно возят нас по городу. Еда-еда, много еды, суши-суши, мороженое и шоколадные пирожные. Стук горничной в прокуренную тишину двери. Удивленный кудрявый затылок охранника, что слушает нас троих на стульях, говорящих про пищеблок.
Мама мия.
И это мы, мы в блестках, танцующие в душном месте, с душными людьми без капли ласки, помнящие свои завядшие подснежники на столе. Подаренные, но подаренные мамой.
Мир замерз, а от любви до ненависти нет шагов.
Боюсь научить вас плохому.

Когда воздух был пропитан влагой чьих-то слез, а прожекторы глянцевых зданий упирались пальцами в городское тяжелое небо, я вдруг взгрустнула лицом. Отпечатала на нем озарение и смирение. Сердцем и частью мозга, я осознала, что ранена. Что раньше я жила совершенно целая, с какими-то своими несвободами, привязанностями, желаниями, сигаретами, алкоголем и прочим. Скопленными в тайных ларцах, псевдоценными словами поклонников, с друзьями-мальчиками, друзьями-девочками. А теперь я отпущенный на волю шарик с гелием, с оборванной лентой, алой-алой. Меня отпустили, разжав быстро и неожиданно кулак. И я не привязана к земле или еще чему-то, я с раной, какой раньше не было и не должно было быть. Такую роскошь могли себе позволить смертельно больные люди, но это позволила себе я. И меня предупреждали все ангелы мои, создавая массу препятствий, но в моменты потери разума не слышно их. Рана эта, даже не наказание, а какое-то, редко кому достающееся благословение.

Не грусти, поверь. Красота, доброта, все поможет тебе. В трудные дни.
Ну, два хлопка хором, что ли.
Если все дети одновременно хлопнут в ладоши, то фея оживет.

Мне безумно нравилось вчера стоять под зонтом в 23 на остановке и ждать. Шел дождь, зимний дождь шел. Проезжали мимо автомобили, оставляя вокруг бесконечный ореол, стену водной пыли. Воздух был густой, я собиралась в кино. Я не курю. Я стою, и мне вдруг стало так обидно, не понятно из-за чего, просто безумно обидно, дико обидно. Глазам стало обидно. Я стою, верчусь вокруг своей оси, оранжевый свет смешался с серым дождем и мокрым асфальтом. Красными крестами горит дорога. Выражение лица застыло. И такое непонятное ощущение на губах, нестерпимо горящее, чужое, как-будто касается кто-то невидимый.
Мне вдруг показалось, что все невыносимо неправильно. Насекомые, животные, звезды и цветы затрепетали внутри меня. Живучие.